«Пошли, Господь, свою отраду...» (О судьбе и творчестве писателя С.И. Гусева-Оренбургского)

«Редактор-издатель «Старомирского листка», газеты, издававшейся в губернском городе, Веселуха-Миропольский не без гордости отмечал в передовицах:

- Мы кормим Россию!

Видимо, под словом «мы» он разумел отчасти и себя, это было простительное заблуждение. Народолюбец шестидесятых годов (хотя бы и в рамках статского советника), он растворялся в этом туманном, мистическом «мы».

- Мы народ землепашцев, - говорил он на одном съезде, -мы - пахари! Мы вспашем ниву мира под посев «разумного, доброго, вечного»!

Веселуха-Миропольский ничего не вспахал. С годами его голос все неувереннее звучал, пока однажды «Старомирский листок» не купил купец Чугунников. И слово «мы» сменилось на «наше». «Наша политика», «наша промышленность»... Слабое «мы», отданное под государственно-полицейскую опеку, уступило гордому «наше», чертополохом расцветшему под сенью демократического, вернее бюрократического, режима...»

Кажется, есть что-то знакомое в этом тексте? Вроде вчера слышали по телевизору? Или читали в «Московском комсомольце»? А ведь это написано ровно сто лет назад - процитирован роман Сергея Ивановича Гусева-Оренбургского «Страна отцов». Кстати, сюжет молодому писателю подсказал М. Горький, который впоследствии высоко оценил роман, подчеркнув, что это произведение правдиво обрисовало сложную обстановку в городе и деревне России за весь пореформенный период и пророчески предсказало нарастание революционной ситуации в стране.

Причудлива Русь. Причудлива ее история, Причудлива и наша память. То, как говорил поэт, кого-то вознесет высоко, то бросит наземь, в небытие. Судьба Гусева-Оренбургского примечательна своими порой непредсказуемыми поворотами. И все же, пережив революции, гонения, славу, эмиграцию, он не согнулся духовно, он жил и плодотворно работал. А срок ему Господь на земле отвел немалый: родился Сергей Иванович в 1867 году в Оренбурге, умер в 1964 году в Нью-Йорке. Собственно, с ранних лет он воспитывался на резких контрастах: мать, истовая богомолка, читала ему жития святых, отец, бывший известным в Оренбурге купцом, приобщал к светской французской литературе. «Помню, - писал Гусев-Оренбургский, - как-то отец привез мне с нижегородской ярмарки кипу французских романов, чуть ли не Рокамболя. Потом оренбургский «толчок» стал удовлетворять мою жажду: явились «Пан Твардовский», «Атаман Буря». Их сменили Жюль Берн и Майн Рид» (Ф.Ф. Фиддер. Автобиографии современных писателей. Москва, 1911 год).

Родился Гусев-Оренбургский 5 октября 1867 года в казачьем Форштадте, в одном из домов, принадлежавших его отцу, на Подуровской улице (потом улице К. Маркса), через пару домов от дома моего деда - художника Н.В. Кудашева, чья мать - моя прабабушка Александра Ильинична - хорошо знала Гусевых. Более того, отец будущего писателя, страстный библиофил, подарил ей энциклопедию Брокгауза и Ефрона. И я в детстве с восхищением брал в руки золоченые тома с. богатыми иллюстрациями и подолгу читал подряд все статьи... Детские же годы Сергея Ивановича прошли в другом «родовом доме», располагавшемся на углу нынешних улиц М. Горького и Бурзянцева. Сегодня на этом месте свалка мусора. Меня это пренебрежение к знатным землякам уже не удивляет. Легче и удобнее приклеить, скажем, областной библиотеке имя никогда не бывавшей у нас Н. Крупской, задолго до Гитлера составившей список «вредных книг» (туда вошел даже «Конёк-Горбунок»!), назвать улицы именами никогда об Оренбурге не написавших ни строчки Герцена, Гайдара, Майкова, даже С.Я. Маршака, чем утруждать себя в кабинетах не начальским делом - заглядывать в историю города. Чудом недавно хоть мемориальную доску в память об Ибрае Алтынсарине удосужились прибить к зданию школы, где он учился... Странное, я бы сказал болезненное, нежелание чтить знаменитых земляков - то ли от безграмотности, то ли от угоднического желания польстить великим, то ли просто амнезия замучила, то ли и вправду не бывает пророков в своем Отечестве? Даже улица Бебеля у нас есть, а улицы Гусева-Оренбургского нет!

Кстати, если уж у властей наших вечная страсть увековечивать имена людей, не бывших в Оренбурге ни дня (взять хотя бы Чкалова), то можно посоветовать заменить случайное имя скомпрометировавшей себя Н. Крупской на имя Л.П. Берии, ибо здесь хоть какая-то логика будет. Ведь именно он в тяжелые годы Отечественной войны своим приказом передал современное здание областной библиотеки из ведения НКВД «для хранения и выдачи читателям книг». Хотя я (и не только я, но и многие наши патриоты-краеведы) не снимаю с «повестки дня» своего давнего предложения о присвоении библиотеке имени С.И. Гусева-Оренбургского...

Для убедительности доводов в пользу существования в Оренбурге улицы Гусева-Оренбургского продолжим рассказ о его трудном пути в великую русскую литературу - в энциклопедиях его имя еще до 1917 года стояло рядом с именами А.П. Чехова и М. Горького.

Еще в школе он запоем читает Державина, Пушкина и пробует сам писать стихи им в подражание. Затем в Уфимской духовной семинарии он уже всерьез знакомится с русской классикой: читает Некрасова, Салтыкова-Щедрина, от которого перенял сатирический взгляд на нравы общества, Достоевского. Первый рассказ Сергея Ивановича «Слепой» был опубликован в газете «Оренбургский листок» - прототипе упомянутого ранее «Старомирского листка». А редактором этой газеты был И.И. Евфимовский-Мировицкий (1839-1905). Кстати, Иван Иванович помог издать первую книгу на казахском языке - «Киргизскую хрестоматию» Ибрая Алтынсарина, активно помогал он начинающим писателям любой национальности, чем заслужил признание далеко за пределами Оренбуржья как просветитель и меценат. Использование некоторых сторон жизни редакции в юмористическом плане не означает неуважения Гусева к редактору, это просто элемент стиля писателя, освоенного им за годы работы фельетонистом, и все ироническо-сатирические эпизоды в «Стране отцов» о редакционных делах носят добрый налет розыгрышей-«капустников»,

Окончив семинарию, Гусев «уходит в народ», работает священником в глухом мордовском селе, о чем сохранились его дневниковые записи: «Долгое время спустя, в деревне, в часы душевной смуты я вновь взялся за перо. В студеную зиму добрался я из своей глухой деревни в город, чтобы узнать об участи рассказа «Самоходка». Редактор отозвался о рассказе с большой похвалой и нашел во мне «искру божию». Но неуверенность в себе в ту пору у меня была так велика, что я почел его слова за простую вежливость и, чтобы испытать, намекнул о гонораре. Однако вышло это у меня так наивно, что редактор понял мою тайную мысль и немедленно с торжественностью вручил мне желаемое». Однако «Самоходка» не была опубликована, а увидела свет лишь через год в журнале «Жизнь». В этом журнале появляются его рассказы «Не дошла», «Жених» и другие.

В 1892 году Гусев женится на дочери оренбургского живописца Марии Строгановой. Конечно, жалованье мелкого сельского священника и смехотворные гонорары осложняют их жизнь. Более того, он отказывается от помощи отца. И после долгих раздумий Гусев разводится в 1898 году с женою, просит о сложении сана священника и, решив целиком посвятить себя словесности, покидает Оренбуржье.

Так Гусев оказывается в Киеве и начинает работать в редакции «Киевской газеты». Началась газетная каторга, которую проходили многие писатели, но немногие в ней не потерялись, а смогли стойко выдержать все тяжкие испытания. Лишь с марта 1900 по октябрь 1902 года Гусев-Оренбургский опубликовал в «Киевской газете» под своим именем и под псевдонимом Мистер Доррит 118 рассказов, очерков, фельетонов!

Первые произведения Гусева не всегда стилистически отшлифованы, но в них явно бьется нервный пульс народной жизни, ставятся острые социальные вопросы, ощущается страстное желание автора сказать правду. В.А. Поссе, редактор журнала «Жизнь», где продолжал печататься Гусев, познакомил с его творчеством редактора «Журнала для всех» В.С. Миролюбова, который посоветовал Гусеву издать сборник и более того - рекомендовал обратиться в издательство «Знание», к М. Горькому. Гусев, однако, написал Миролюбову, что очень признателен за рекомендации, но побаивается резкой оценки Горького. И все же сборник рассказов был составлен, рукопись послана Горькому. В декабре 1902 года М. Горький одобрил рассказы Сергея Ивановича. Выход в свет первой книги означал для Гусева билет для входа в писательский мир и освобождение от поденщины в газетах. Так, в возрасте 35 лет Гусев-Оренбургский становится в ряд с профессиональными писателями России.

Однако пришедшая известность не вскружила ему голову. Он еще упорнее работает над словом, сотрудничает с другими журналами, начинает писать роман... Не забыл он и родные места, Георгиевскую церковь, где крестился, казачий Форштадт...

Наезжая в Оренбург, Гусев-Оренбургский всегда интересовался литературной жизнью, помогал молодым, дружил с художниками, актерами. Он щедро растрачивал свои силы, порою ночи напролет читая опусы начинающих поэтов, проводя вечера в дискуссиях, беседах, читая лекции о русской литературе в школах, казачьих частях. Он один из первых, кто высоко оценил поэтический талант казачьего атамана Александра Дутова. На протяжении многих лет он поддерживал творчество поэта Александра Бабкина-Оренбургского, помог ему издать в Оренбурге первую книгу в 1908 году, а повесть «На пустынных участках» (Оренбург, 1912) написана под влиянием стиля Гусева-Оренбургского.

О хлебосольстве Сергея Ивановича мне рассказывал когда-то в 40-е годы друживший с ним оренбургский художник В.И. Максимов, не без влияния писателя публиковавший в местных газетах в 1920-50-х годах любопытные заметки о природе Оренбуржья. Бывал Сергей Иванович в доме моего деда Кудашева, любил порыбачить на Урале. Изучая творческий путь Гусева-Оренбургского, вспоминая далекие рассказы о нем, которые мне бы, дураку, надо было записывать, я почему-то все сильнее вижу какую-то родственность меж нами - по сути, классиком Гусевым и мною, скромным литератором. Может, виною мистические совпадения фактов? Родились мы хоть и в разные годы, но в одном городе и на одной улице. С детства зачитывались одними и теми же книгами. Получили профессии, которые потом бросили. Работали в газетах и, удивительно, в одном жанре - фельетоне. Довольно поздно начали печататься, причем первую книгу оба издали в тридцатипятилетнем возрасте. Женились не один раз.

Забегая вперед, хочу отметить, что в начале Октябрьской революции Гусев-Оренбургский некоторое время жил в Москве в Козицком переулке в одной квартире с Сергеем Есениным. В мемуарах поэтов есенинского круга упоминается, что Гусев-Оренбургский отличался от остальных обитателей квартирной «коммуны» скромностью, пил только сухое вино и играл на гитаре. А ведь к тому времени у него вышло «Избранное», задуманное в 15 томах! Начали издавать в 1913 году, а в связи с мировой войной и революциями последний (десятый) том вышел в начале 1918 года. Он был старшим в компании поэтов, но не показывал превосходства ни в чем, стараясь держаться в тени. Кстати, именно Гусев-Оренбургский своими рассказами об Оренбуржье натолкнул Сергея Есенина на мысль съездить в наши края и написать поэму «Пугачев». Там же, в общей квартире, он познакомился с известной в те годы столичной певицей Е.И. Катаевой, маленькой шустрой брюнеткой с греческим профилем. Они полюбили друг друга. Она подвигла его на поездку по стране. Они, проехав Сибирь, поцеловали родную землю во Владивостоке.

Тогда покидали Россию многие, а некоторых оставшихся потом насильно выслали (вспомним хотя бы собранных по приказу Ленина на «философском пароходе»), десятки и сотни репрессировали, расстреляли... Эта страшная духовная рана не затянулась и по сей день... Странно, но у Гусева-Оренбургского сложилась судьба сравнительно хорошо. Он выжил, дожил до глубокой старости. Его, кстати, даже печатали в СССР в 20-30-х годах, о нем писал Луначарский. В Нью-Йорке он издал роман-перекличку со «Страной отцов» - «Страна детей». В 40-х и 50-х годах вышли в свет его «В поисках пути: ритмические размышления, «Святая Русь». До девяноста семи лет он не бросал перо...

Конечно, в небольшой статье невозможно даже кратко охарактеризовать такую массу произведений Гусева-Оренбургского. Но об одном эпизоде из повести «В глухом уезде» все же следует сказать, потому что он перекликается со многими дальнейшими событиями в жизни России, да и с сегодняшним днем. Среди многих героев - карьериста Геннадия, пьяницы Пафнутия, хапуг и рвачей - выделяется единственный честный - священник отец Яков. Но и его разъедают сомнения, он искренне хочет верить в божественную идею, которой посвятил всего себя. Он жадно ищет факты всемогущества Бога. И, рискуя всем, идет на безумный шаг: решает устроить Богу своеобразное испытание. Он «организует чудо». Он избирает слепого старика Мартына, которого горячо и настойчиво убеждает, что если тот с искренней верою прикоснется к чудотворной иконе, то прозреет. О эта жажда явного чуда! Желание без особых трудов построить рай земной! Но, увы, вместо чуда происходит нечто иное, неожиданное. Старик Мартын, доведенный обещаниями отца Якова до высокого нервного напряжения, пред иконой не выдерживает и умирает. Совершается трагедия, излом души - поистине шекспировская мысль об истинном высшем Боге и желании веру в него разменять на повседневные, «организуемые» чудеса. А ведь об экстрасенсах тогда еще не слышали. И о всяких других «чудотворцах» сегодняшних тоже... Что ж, настоящий писатель всегда провидец. Любопытен монолог Синайского из этой же повести: «Мы живем, как рыбы. Ужасно. Вот что в массе сделали из человека! А ведь человек носит в себе источник возвышенной жизни. Это мир энергии, вечно вибрирующей, вечно беспокойной, воли, страсти, мысли, стучащей в землю и в небо с бесстрашными вопросами».

Сергей Иванович, хоть и прошел газетную школу, не ввязывался в мелочные политические споры. И потому его хоть иногда издавали на Родине, пока вовсе не забыли. Но издавали и издают на чужбине! У нас последний раз напечатали его избранные повести и рассказы в хрущевскую оттепель (Издательство художественной литературы, Москва, 1958) с дежурно-пустым предисловием, где путались - кем же его считать все же? Эмигрант, но не враг... Попытались сделать из него борца... против купечества. Так желание издателей угодить партийной конъюнктуре исказило смысл творчества писателя, верно служившего не партиям и не вождям, - никому, кроме Правды.

Моя дочь Ирина, живущая в Монреале, побывав в Нью-Йорке, отыскала небольшой музей в бывшем здании редакции газеты «Русское слово», где бережно хранят его книги и рукописи. Узнала, что отпевали Сергея Ивановича по его просьбе-завещанию в небольшой церкви Святого Георгия - покровителя оренбургского казачества...